bulatovsky

                       уже летает мотылек
                                В. Комаровский

                       ужели тает мотылек


Под огнем темнó-зеленым шарящий
     шариком светлым ночным,
боевой, не мой, немой товарищ
всем товарищам своим.

Не Луной, так лункой забирающий
     последние все лучи,
чтоб туда ещё, ещё туда, ещё
донести свое «молчи».

Шестикрылой меленкою мелящий
     «немые восторги» свои,
жерновком, колесиком умеющий,
колесничкой (или, и).

К этим дугам, наживо придуженным,
     под это горючее дно,
вот утащит кто — в окошко южное,
незакрытое окно.

Вот, кто жёрновом всплывет под самые
     размолотые пузырьки
всякого дыхания, лица его, —
растолкованной муки.

Колесничий немый, Немо именный,
     растолкуй на немом языке
двадцать тысяч «или», или «и» одно —
в том последнем пузырьке.

Дай мне повод, поводок, поводье мне,
     точнеющий поводырь:
немый за язык немого водит
посреди словесных дыр.

Проведи, последние расходуя, 
     точкой-в-начале, той
за которой хоть в огонь, хоть в воду я —
отстающей запятой.

Точкой-точкой-запятой

Не белые и не рыжие,
в крепких ладошках, ижие,
сжимающие апачики
так, что белеют пальчики.
Апачики раздающие,
бьющие, хоть не бьющие,
коляны, колоны, клоуны,
на досочках намалеваны,
линялые распальцовщики,
несбывшиеся дрессировщики.

Косточкой рыбьей не в рыбьем скелете
вывихнись и сквозанись
в те или в эти немелкие нети,
ветреный верх и подветренный низ,
в эту, сложнее Большого загиба,
неразложимую смесь…
Пусть разлагается смертная «рыба»,
бросив несмертную косточку здесь.

Тихая затрещина,
темный разговор,
радость не обещана
с некоторых пор.

(Если это кончится
раз и навсегда,
ничего не кончится
раз и навсегда;
просто на затылочек
ляжет холодок,
будто погасила чек
тишина. Молчок.)

Cвет, смотрящий вдоль ребра,
тот же или нет,
что и поперёк ребра —
слушающий свет?

Тот же, тот же: сохл и сух,
сер и сед герой…
Только первый слеп и глух,
глух и слеп второй.

Ступеньки воздуха скрипят,
смотри, не разбуди
тех, что внутри ступеньки спят,
внутри сухой груди,
внутри скрипучего гробка,
коробки звуковой,
на дне пустого коробка —
коровкой роковой,
а то еще как поползут,
кто с рогом, кто с хвостом,
и привезут под горло зуд,
зобок набьют битком,
и там набухнут, и потом
из горла — на язык,
и скажешь ты с набитым ртом:
чирик, чирик, чирик.

Вращается на углу,
вращается на углях
по каменному столу
юла о шести углах —
двенадцать ребер ее
и восемь ее основ
(и каждая — лезвиё,
косящее из углов).

По каменному столу
Витрувия стрекоза
ползет, пока на углу
не скосит ветер глаза.

Немец обезьянку выдумал,
говорящую с тобой,
в голове сенильной выдул
шарик синий, голубой. —

Пусть повертится, поверится,
пощекочет вещество,
отразится в луже сердца
и напьется из него,
замутится и затянется
углекислой пеленой,
оборвется с нитки танца,
красной ниточки двойной.

И тогда билетик выудит
обезьянка для тебя,
и прочтет его, и выйдет:
бу-бу-бу и бя-бя-бя.

Обрастай, дурак, щетиной  жё-л-той,
голубей води на поводке,
ляг на простыню костяшкой молотой
и кино смотри на потолке
о свинье, дурак, — щетинке золотой,
и про голубей наискосок,
уносящих тя с Венеркой молодой —
был бы потолочек-потолок.

Кустики-уродики,
как пучки проводки
в саду-огородике,
в кривой загородке.

Тронешь и — цветочки
синего количества,
точки-коготочки
электричества.

Льется пот из пор у них
и трясет слегка их,
будто их за корни
держит Ванька-Каин.

Вот тебе и оттепель —
серенькая роза,
вот теперь-то, вот теперь
время для мороза.

На две четверти, на две четверти,
ну а где же другие две?
Снежным шариком белый свет верти —
не завертится в голове,
в голове кудрявой, фарфоровой
(только пальчики ставь точней),
ни оркестра лай и ни хора вой,
только спинку держи ровней,
а не то еще заиграешься
и упрешься румяным лбом
прямо в клавиши и узнаешь всё,
прямо в «Детский альбом», бом-бом.

Тут тебе камушек,
тут и два,
гладит по макушке
камушки трава.

И сидит на камушке
Только-И-Всего,
гладит по макушке
ветерок Его.

Перед Ним водица
мелкая течет,
в той водице водится
чёт и нечёт.

Мостик деревянный
над водой стоит,
досками дырявыми
скрипмя скрипит.

И ни в эту, и ни в ту
сторону себя
время ходит пó мосту,
досками скрипя.

Мартобрятские песни трубач
завернул в черно-белый кумач,
и засунул под мышку трубу,
и сказал: «Не бобу, не бобу!
Ни о чем не бобу, никому,
ни бельмеса, бемоля, му-му,
ни за что не бобу, ни про что,
ни черта, ни черты. Решето.
Было больше, а стало — еще,
и не щеточка там, а трещо-
тка трещит, задевая губу
Аквилона, а я не бобу».

CARMINA

                   Пора, мой друг, пора
                                    П.
  
                  завелась кошениль
                                    П.

Парáрам, вдруг, парам...
Не снам, не духам,
скорее — комарам,
скорее — мухам,
не жару, а жаре,
не пылу — пыли,
скорее — мошкаре,
чем кошенили.

Ничего за этим «ду»,
кроме теплого «ду-ду»,
ничего за этим «ша»,
кроме темного «ша-ша»,
между этим вот «ду-ду»
и вот этим вот «ша-ша»
спотыкайся на ходу
и дыши, едва дыша.