Высохнет воздух на рубезках
и опустит свою ладонь…
Вот и согрелся (в пустых-то местах)
у этого слова — «огонь».
Как подошел к твоему костру,
так и уйдет от него…
Вот и продрог (на пустом-то ветру),
так и не взяв ничего.
Читая в листьях, как в сердцах,
под фонарем в руке чужой,
читаешь только, что в сердцах
они мотают головой,
многоголовой головой,
и каждой мокрое лицо
горит само, как «сам не свой»,
чужому фонарю в лицо;
они расплаканы врасплох
на клочья лба, и век, и щек,
и каждый клок — последний клок,
и клочья губ шуршат еще,
и говорят, и говорят,
но фонарю не видно слов,
он освещает всех подряд,
но всюду светит между слов,
и те твердеют о своем
на дне коротких частых ям
древесным каменным углем,
чуть-чуть блестящим по краям,
и этот блеск чуть голубой
стекает каплями сюда
и повторяет за тобой:
беда, беда, беда, беда…
ИЗВЕЩЕНИЕ ШЕСТЬДЕСЯТ ПЕРВОЕ от 18 июля 2009 г. —
ОГРОМНОЕ ЛЕТНЕЕ ОБНОВЛЕНИЕ
СТИХИ
Александра Белякова
Алексея Порвина
Арье Ротмана
Валерия Шубинского
О СТИХАХ
Игоря Булатовского:
Леонид Дубшан. "МОЖЕТ БЫТЬ, НЕ НАПРАСНО..."
Олег Юрьев. Предисловие к кн.: И. В. Булатовский, "Стихи на время", М., 2009
АЛЬМАНАХ НКХ
Выпуск 26: Стихи Валерия Шубинского (Петербург), Алексея Порвина (Петербург), Натальи Горбаневской (Париж), Александра Месропяна (хут. Веселый Ростовской обл.) и Марка Кирданя (Москва) .
ОТДЕЛЬНОСТОЯЩИЕ РУССКИЕ СТИХОТВОРЕНИЯ
Илья Михайлович Зданевич (1894 - 1975) / Константин ? Гургенов (? - ?). Однажды дева сидела у ручья.... Предложено О. А. Юрьевым
НЕКОТОРОЕ КОЛИЧЕСТВО РАЗГОВОРОВ
Валерий Шубинский: Повременные заметки.
4. ПОСЛЕДНИЙ ПОЭТ (Об Арсении Тарковском)
уже летает мотылек
В. Комаровский
ужели тает мотылек
Под огнем темнó-зеленым шарящий
шариком светлым ночным,
боевой, не мой, немой товарищ
всем товарищам своим.
Не Луной, так лункой забирающий
последние все лучи,
чтоб туда ещё, ещё туда, ещё
донести свое «молчи».
Шестикрылой меленкою мелящий
«немые восторги» свои,
жерновком, колесиком умеющий,
колесничкой (или, и).
К этим дугам, наживо придуженным,
под это горючее дно,
вот утащит кто — в окошко южное,
незакрытое окно.
Вот, кто жёрновом всплывет под самые
размолотые пузырьки
всякого дыхания, лица его, —
растолкованной муки.
Колесничий немый, Немо именный,
растолкуй на немом языке
двадцать тысяч «или», или «и» одно —
в том последнем пузырьке.
Дай мне повод, поводок, поводье мне,
точнеющий поводырь:
немый за язык немого водит
посреди словесных дыр.
Проведи, последние расходуя,
точкой-в-начале, той
за которой хоть в огонь, хоть в воду я —
отстающей запятой.
Точкой-точкой-запятой

Не белые и не рыжие,
в крепких ладошках, ижие,
сжимающие апачики
так, что белеют пальчики.
Апачики раздающие,
бьющие, хоть не бьющие,
коляны, колоны, клоуны,
на досочках намалеваны,
линялые распальцовщики,
несбывшиеся дрессировщики.
Косточкой рыбьей не в рыбьем скелете
вывихнись и сквозанись
в те или в эти немелкие нети,
ветреный верх и подветренный низ,
в эту, сложнее Большого загиба,
неразложимую смесь…
Пусть разлагается смертная «рыба»,
бросив несмертную косточку здесь.
Тихая затрещина,
темный разговор,
радость не обещана
с некоторых пор.
(Если это кончится
раз и навсегда,
ничего не кончится
раз и навсегда;
просто на затылочек
ляжет холодок,
будто погасила чек
тишина. Молчок.)
Cвет, смотрящий вдоль ребра,
тот же или нет,
что и поперёк ребра —
слушающий свет?
Тот же, тот же: сохл и сух,
сер и сед герой…
Только первый слеп и глух,
глух и слеп второй.
Ступеньки воздуха скрипят,
смотри, не разбуди
тех, что внутри ступеньки спят,
внутри сухой груди,
внутри скрипучего гробка,
коробки звуковой,
на дне пустого коробка —
коровкой роковой,
а то еще как поползут,
кто с рогом, кто с хвостом,
и привезут под горло зуд,
зобок набьют битком,
и там набухнут, и потом
из горла — на язык,
и скажешь ты с набитым ртом:
чирик, чирик, чирик.
![]() | Вы читаете журнал Вход Создать аккаунт в ЖЖ Подробности |